
Очередь на почте в субботу — отдельный жанр. Я пришла отправить коробку, которую собирала две недели, и всё равно забыла вложить записку, так что теперь она поедет молча.
Передо мной стоял мужчина лет шестидесяти, с папкой, перевязанной бечёвкой, и рассказывал женщине из соседней очереди про свою поездку. Куда, я не расслышала. Слушала я другое: как он это делает — подробно, с отступлениями, с именами, которые ничего не говорили ни ей, ни мне. Минут через десять он спохватился:
— Вы не думайте, я не жалуюсь. Я просто рассказываю.
А она, не поднимая глаз от квитанции:
— Так это одно и то же.
Он замолчал. Я тоже. Женщина дописала, сложила листок вчетверо, убрала в сумку и ушла к третьей стойке — с таким лицом, будто сказала что-то про погоду.
Дальше я стояла и думала уже не о них. Потому что я, кажется, всю жизнь рассказываю и очень надеюсь, что это не считается. Что если подробно, с отступлениями и без просьб, то это просто разговор, а не то, что она имела в виду. И что человек, который слушает, не обязан складывать мою историю вчетверо и убирать в сумку.
Мужчина между тем достоял, получил свою квитанцию, сложил её в папку, к бечёвке, и пошёл к выходу. У двери обернулся, будто хотел что-то добавить, но не добавил.
Моя коробка уехала без записки. Я вышла, постояла, посмотрела, как очередь переступает с ноги на ногу. Всю дорогу домой я слышала её ответ и никак не могла решить, согласна я или обиделась.