
Шторка не сходится до конца, и в щель видно чужие ботинки. Я стою в платье цвета мокрого асфальта и жду, когда внутри кто-нибудь скажет «да».
В двадцать пять я бы уже несла его к кассе. Оно бы жало в боках, и я бы называла это «держит форму». Каблуки бы назывались «выход», молния на спине — «справлюсь». Справилась бы, конечно. И весь вечер думала бы не о том, что вокруг, а о том, как сесть так, чтобы шов не поехал.
Сейчас по-другому. Платье хорошее, и я хорошая, но мы друг другу не подруги. Нравится, что могу признать это спокойно, не устраивая из примерочной драму с двумя продавцами и одним пострадавшим.
За тридцать пять лет я растеряла часть смелости. Это правда. Больше не прыгаю в первый вагон, не соглашаюсь на всё, что позвали. Иногда скучаю по себе, которая соглашалась. Иногда думаю, что та себе просто не умела считать силы, и это было не смелостью, а незнанием.
А иногда вижу на улице женщину, которая идёт быстро, в коротком пальто. Думаю: ого. И тут же понимаю, что пальто мне не хочется. Хочется свою жизнь, в которой уже не надо никому ничего доказывать.
В тридцать пять свобода стала тихой. Она в том, что я больше не обязана объясняться, если не хочется идти.
Платье я повесила на крючок и вышла. Моросит, воротник поднят, и я иду домой довольная, будто что-то выиграла. Хотя всего лишь не потратила деньги.