
На рынке в октябре всё разложено так, чтобы человек поверил в себя. Тыква лежит боком, ребристая, цвета позднего солнца. Рядом айва, она пахнет так, что я стою и дышу, как у витрины с чем-то запрещённым. Мне говорят: запеките с чесноком и розмарином, это же пять минут. За это я и платила.
Дома я режу тыкву сорок минут. Нож скользит по кожуре, как по мокрому мячу, рука соскакивает, я говорю себе слова, которые в дневник не попадут. Потом противень, масло, чеснок (много), розмарин (весь, какой был). Духовка гудит, кухня начинает пахнуть так, что сосед за стеной, кажется, готов зайти без приглашения.
Ещё через двадцать минут я достаю то, что достаю. Снаружи тёмные лепёшки с обугленными краями. Внутри светлый твёрдый кусок, который не поддаётся ни вилке, ни ножу, ни моему упорству. Я держу его и понимаю, что мы с ним обе устали.
На ужин идёт сыр. Просто сыр, нарезанный толстыми кусками, потому что резать тоньше уже нет сил и смысла. Тыква стоит на тарелке и смотрит на меня. Я не знаю, как это ещё назвать, кроме как честным поражением.
В следующую субботу возьму кабачок. Я это уже говорила в прошлом году, и в позапрошлом тоже. Каждую осень я покупаю тыкву, потому что она красивая. И каждую осень она оказывается сильнее. Ага, конечно, возьму кабачок.