«Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу ещё сказать?» — Александр Пушкин, «Евгений Онегин», глава третья, письмо Татьяны.
Я много раз думала, что это самая честная строка о признании. А потом посчитала, сколько идёт после неё. Несколько десятков строк. Татьяна спрашивает, что может ещё сказать, и говорит ещё всё.
Про сцены, где героиня решается, это чистая правда. Садишься писать: она скажет одну фразу, коротко, на выдохе. Через полчаса фраза стала страницей, и я всё ещё не там, где надо. Первая строка ничего не заканчивает. Она дверь. Дальше человек идёт и идёт, и не может остановиться, потому что если остановится, придётся услышать ответ.
На «чего же боле» я слышу страх. Так говорят, когда уже всё решили и боятся.
В любви то же самое. Кто объявил, что ему больше нечего добавить, обычно добавляет ещё полжизни. Молчание после признания — не точка, а пауза, в которой оба что-то считают.
Поэтому не верю героиням, которые признаются одной репликой и уходят. Так не бывает. Бывает: сказал, и стоишь, и не знаешь, куда девать руки.
У меня в заметках лежит черновик сцены, где она должна сказать четыре слова. Четыре слова занимают две страницы и три вечера. И каждый раз, когда я пытаюсь их сократить, получается длиннее.
Может, это и есть ответ на «чего же боле». Боле — всё.