
Начинаю в темноте, к пятому километру светает. Это единственное расписание, которое я соблюдаю без будильника.
Морось. Не дождь, а что-то среднее между воздухом и водой. Асфальт в Таврическом блестит, листья лежат слоем, и каждый второй хрустит не так, как ожидаешь, будто наступаешь на что-то живое. К третьему кругу привыкаю.
На пятом километре со мной всегда происходит одно и то же. Тело уже работает, а голова начинает болтать. Не о деле, о ерунде. Почему вывеска у аптеки на углу поменялась, а надпись на ступеньках осталась. Хватит ли мне риса. Стоит ли писать герою то письмо, которое он всё равно не получит. И тут же: а не пробежать ли ещё круг. Нет. Не пробежать.
Люди у меня на маршруте одни и те же, и знаю я их точнее, чем соседей. Женщина с двумя собаками, одна тянет влево, вторая вправо, и она идёт между ними как распятие. Мужчина в сером, который кивает. Всегда кивает, никогда не говорит, и я почему-то киваю в ответ, хотя мы не знакомы уже не помню сколько. Девушка, которая бегает быстрее меня и всегда обгоняет на подъёме. Раньше я пыталась за ней удержаться. Теперь смотрю вслед и думаю, что у неё, наверное, свои пять километров.
Скамейка у пруда. На ней каждое утро одно и то же: пустая бутылка и голубь, который сидит рядом с видом человека, ждущего трамвая.
Дома растяжка на полу, и кот укладывается ровно на тот коврик, который мне нужен. Довлатов считает, что это его коврик. Возможно, он прав.
И да, я не бегаю на результат. Полумарафон был один, медаль лежит в ящике с батарейками, и что с ней делать, я до сих пор не придумала. Бегаю потому, что после такого утра день идёт ровнее, и потому, что на пятом километре наконец можно ни о чём не думать. Или думать о рисе.