
После становой у меня дрожат руки. Не от волнения, от железа.
Я стою у стойки, мел осыпается с ладоней, и в голове впервые за день тихо. Пятьдесят минут без единой придуманной сцены, без героев, которые спорят, без главы, которая не пишется. Только я, штанга и мысль: спина ровно, дышать.
В зале пахнет резиной и чужим шампунем. Из колонок идёт музыка, которую я бы дома не включила никогда.
Тело мне нужно не для чьей-то оценки. Поняла я это ближе к тридцати пяти. В двадцать честно пыталась себя переделать, теперь просто ношу и иногда гружу железом. Нужно, чтобы работала голова. А голова работает ровно до тех пор, пока ноги приседают, а спина тянет.
По воскресеньям растяжка. Я ложусь на коврик, тянусь в сторону пятки, до которой не достаю третий год, и где-то между лопаткой и полом что-то щёлкает. После этого полдня хожу как человек, которого разобрали и собрали обратно, только без лишних деталей.
Со сном отношения сложные. Лучше всего сплю после силовой, глухо, без снов, до самого будильника. Хуже всего, когда вечером сяду к черновику и рука сама дописывает.
В раздевалке кто-то забыл крем для рук. Пахнет лимоном. Я выдавливаю горошину, растираю ладони, они всё ещё дрожат, и от этого почему-то спокойно.