
На пятом километре я всегда торгуюсь сама с собой. Ещё двести метров, и сбавляю. Ещё двести, и домой вроде уже не стыдно. Торг идёт плохо: обе стороны — это я, и обе жульничают.
Утро сырое. Асфальт тёмный, будто его всю ночь поливали из лейки и ушли. Бегу вдоль канала, вода стоит без блеска, серо-зелёная, и в ней плавают листья, похожие на мокрую бумагу.
На повороте меня обгоняет женщина с двумя собаками. Поводки у неё запутаны всегда, каждое утро. Я жду этот узел как маленькое представление. Вот она остановилась, вот вздохнула, вот распутывает, а собаки стоят и терпеливо смотрят в разные стороны. Мы с ней ни разу не поздоровались. Мне это почему-то нравится.
Дальше — старик на скамейке. Он приходит с газетой, читает не подряд, а переворачивает, ищет что-то своё, потом складывает и уходит. Имени его не знаю. Просто он есть, и от этого маршрут держится.
Потом горка, и думать уже нечем. Дышу. Не легко дышится, но терпимо. Ближе к вершине приходит мысль, что тело — единственное, что со мной честно. Не льстит, не притворяется. Просто говорит: быстрее не могу. Уважаю.
Седьмой я не бегу. Останавливаюсь, руки на колени, стою. Дворник метёт листья. Метёт в одну сторону, листья летят в другую. Я смотрю на это дольше, чем нужно, и никуда не спешу.