
В половине третьего я стояла у кассы и выбирала сеанс не по времени, а по настроению. Кассир спросила: один билет? Я сказала: один.
В зале нас было четверо. Я села на шестой ряд, хотя всю жизнь сажусь на последний, и никто не спросил, почему я вдруг пересела. Свет погас, реклама шла долго, и я успела подумать о своём.
В двадцать я в кино одна не ходила. Мне казалось, что это видно, что все посмотрят и всё поймут. В двадцать пять тоже казалось, только я уже умела делать вид, что мне всё равно. А тут сижу в полупустом зале в два часа дня, в середине недели, и мне не то чтобы всё равно. Мне хорошо.
Смелость тут ни при чём. Просто в какой-то момент перестаёшь объясняться. И подругам, и себе.
Что изменилось к тридцати пяти? Желания стали тише и точнее. Раньше хотелось много и сразу, и чтобы как у людей. Теперь хочу лето у моря, длинный стол на чужой свадьбе, ещё одну главу, которая наконец получится. И потом весь вечер ничего не делать.
Страх у меня теперь скучный. Однажды сяду в кресло и мне будет нормально. Это пугает сильнее, чем одиночество, о котором я давно ничего не боюсь. Пока хочется — я живая, вот и вся арифметика.
Фильм я почти не смотрела. Но вышла из зала довольная, как будто сделала что-то важное, и никому не стала звонить.