
Первый подход всегда самый холодный. В последний гриф тёплый, почти живой, и это единственные две температуры, между которыми проходит мой час.
В зал я хожу дважды в неделю, осенью особенно упрямо, потому что вечер темнеет рано и надо куда-то девать этот тёмный вечер. Штанга простая штука. Её нельзя уговорить, с ней нельзя договориться, она не умеет делать вид. Пять подходов, и всё лишнее из головы куда-то уходит. Я бы даже сказала, куда надо.
Подтягиваться я до сих пор не умею. Вишу на перекладине, болтаю ногами, выгляжу при этом как мешок, который забыли на верёвке. Рядом кто-то делает свои подходы молча, я делаю свои. Это, пожалуй, единственное место, где мне совершенно не важно, как я выгляжу. Люди смотрят не на тебя, а на свой вес.
Ещё я тянусь в конце. Долго, до звона в плечах, до момента, когда становится смешно от того, какая я деревянная. Тридцать пять лет, а тянется всё хуже, чем в двадцать. Зато я теперь знаю, для чего мне тело.
Мне не нужно ничего подтягивать и никому ничего доказывать. Оно нужно, чтобы сидеть и придумывать. Чтобы держать голову, в которой живут люди, которых нет. Когда вечером садишься к блокноту, руки гудят, и это странным образом помогает: пока кровь гуляет, фразы приходят быстрее.
Дома я открываю двери плечом. Завтра будет больно смеяться и непривычно поднимать всё тяжелее вилки. Мне это нравится больше, чем должно.