
Неделю назад кран на кухне решил, что он метроном.
Сначала это было почти приятно. Кап. Кап. Кап. Я даже подумала, что под такое хорошо засыпать. Через два дня я знала про этот ритм всё: он неровный. Кап, кап, пауза, от которой поднимаешься на локте, потом сразу два. Я лежала и считала и на двадцать седьмом сбилась. Злилась уже не на кран, а на себя, за то, что считаю.
Под кран сначала встала чашка. Потом кружка, потому что чашка понадобилась. Потом миска, потому что понадобилась кружка, а мыть было лень. К концу недели под краном стояла кастрюля, и я поняла, что это не решение проблемы. Это её оформление.
В субботу утром пришёл мастер. Долго кряхтел под мойкой, потом выкрутил из крана что-то маленькое и серое. Накипь. Спросил, почему я не позвонила раньше. Я сказала: привыкла. Он посмотрел на меня так, будто я призналась в чём-то серьёзном, и ушёл.
Стало тихо. Так тихо, что я услышала, как идут часы на стене. Я их не завожу лет пять, а они идут.
Пока он возился, я разбирала ящик со всякой всячиной. Крышки, которые не подходят ни к одной кастрюле. Вторая тёрка. Ключ от чего-то. Три открытки с чужими подписями. Пакетик семян укропа, купленный в тот год, когда я думала, что буду выращивать зелень в горшке. Не буду. Выбросить это нельзя. Не помню почему, но нельзя.
Мастер ушёл, я закрыла за ним дверь и минуты две стояла и слушала. Открыла кран, закрыла. Ни капли.
В ящик я положила старую прокладку от крана. Она жёсткая, вся в извести, похожа на маленький серый блин. Зачем — не знаю. Но не выброшу.