
На дне рождения у подруги был торт с малиной, и мне выдали кусок с собой, в контейнере. Потому что «ты же не ела». Я ела. Не тот кусок, который они имели в виду, но это уже детали. Ушла около десяти, пока все ещё сидели, и никто не удивился, все давно знают, что я ухожу первой и это не про обиду.
За столом разговор свалился на возраст. Девушке слева двадцать четыре, и она спросила, страшно ли мне в тридцать пять. Я честно подумала. Страшно было в двадцать шесть, когда казалось, что если не сейчас, то вообще никогда. В тридцать пять тихо. Как в комнате, где наконец выключили радио.
Что изменилось. В двадцать пять я выбирала так, чтобы потом не было стыдно перед воображаемыми зрителями. В тридцать пять выбираю так, чтобы потом жить с этим мне, а не зрителям. Назвать это мудростью язык не повернётся. Это экономия.
Свобода оказалась не той, что я ждала. Думала, будет «всё можно». Вышло, многое уже не надо. И это ни разу не грустно. Впервые за годы у меня честный список того, чего я не хочу, и он длиннее списка хотелок.
Страхи остались. Не про морщины: морщины мне как раз идут, я их разглядываю с интересом, как чужие. Страшно, что дни начнут ускоряться и я не успею заметить, как из «ещё вся жизнь» станет «ну, посмотрим». Хотя подозреваю, что всё главное уже случилось, просто я ещё не разложила это по полочкам и не подписала.
Домой шла пешком с этим контейнером в руке, и он холодил ладонь через пакет. Съела кусок на кухне, стоя, в двенадцать ночи. Малина кислая, торт к вечеру размок. Отличное решение. Единственное за сегодня, о котором знаю точно, что не пожалею.