
Чай остыл, и я заметила это, только когда полезла за книгой на полку. С неё посыпалась пыль. Не метафора, обычная пыль, я давно туда не заглядывала.
Хотела поставить на место другую, а в итоге села на пол и открыла эту. На сорок второй странице загнут уголок. Я редко так делаю, чаще запоминаю, но тут, видимо, не удержалась.
Сцена, которую я отметила, почти ничего не делает. Двое стоят рядом, один тянется поправить что-то у другого — воротник, ремешок сумки, неважно, — и не поправляет. Рука возвращается. Всё. Ни поцелуя, ни признания.
Я на этом месте всегда замираю. Продолжение тут уже случилось, просто не в тексте, а во мне: автор оставил пустое место, и я его сама заполнила. Со мной так работает только одно — незавершённое движение. Сказанное вслух убивает больше сцен, чем спасает.
Как автор я это знаю. И всё равно каждый раз пишу поцелуй. Потом вычёркиваю. Потом пишу снова, потому что боюсь, что читатель не поймёт, что это оно. А читатель понимает. Он вообще понимает больше, чем я ему выдаю, — убеждаюсь на каждой переписанной главе, а их было, кажется, пять.
Ещё люблю, когда двое просто что-то делают вместе. Моют посуду. Идут куда-то молча. Один читает, второй рядом листает своё. Ничего не происходит, а оторваться нельзя.
Закрыла книгу, уголок оставила как был. Пошла ставить чайник.