
У меня есть сцена, которую я не могу дописать недели три. Я её подолгу не трогаю, но таскаю с собой: в очереди за хлебом, на переходе, пока чищу зубы. Она лежит где-то под рёбрами и слегка мешает дышать.
Сегодня вечером я решила, что не подойду к ней вообще. Совсем. Разложила на диване бельё и стала складывать, медленно, как умею только под настроение. Взяла носок, длинный, с дырой на пятке, подвернула пополам, и на этом носке герой вдруг сказал фразу.
Не ту, что я писала ему сама. Свою.
Я замерла с носком в руках, будто меня поймали на чём-то. Потом повторила за ним шёпотом, вслух, ещё раз. И засмеялась так, что стало неловко перед соседями, которых я, к слову, ни разу не видела и вряд ли когда-нибудь увижу.
До этого я почти поверила, что роман разваливается. Что там не сцена плохая, а вся книга, и я просто тяну время, чтобы не признаваться. Такое со мной бывает, и я уже знаю правило: чем сильнее жалко написанное, тем меньше там живого. Мой герой не говорил ровно потому, что я говорила за него. Подсовывала реплики, как шарф, который натягивают на сопротивляющегося человека. Кажется, что тепло, а он задыхается.
А теперь он один, и он говорит, и я даже не уверена, что мне нравится то, что он говорит. Скорее нет. Но это хотя бы он.
Дыра на пятке так и осталась. Зашивать не буду. Пусть говорит дальше, я послушаю.